Главная >> Статья >> Языкознание, филология

1 2

"Азбука классики" или азбука погрешностей?

Ю.А. Сорокин, Институт Языкознания РАН

1. Этот вопрос я задал себе, когда прочитал книгу Гань Бао "Записки о поисках духов" (СПб., 2000 г.; перевод Л. Меньшикова), изданную в серии "Азбука классики", претендующей на ознакомление читателей с художественными произведениями, считающимися шедеврами. Иными словами, с книгами, идеальными в формальном (стилистическом) и содержательном (понятийном и тропологическом) отношении.

2. У книги Гань Бао есть и художественный редактор (Илья Кучма), что свидетельствует о том, что она не была безнадзорной. И все-таки ее словесно-когнитивная (и когитивная) фактура меня смущает. Наверное, потому, что в ней нет внутреннего равновесия, того психосхази-са, о котором пишет В.И. Самохвалова [14, 102-103] и который, в свою очередь, является следствием того, что можно было бы назвать вербосхазисом - когерентностью когитивно-когнитивных связей. Говоря иначе, наблюдаются сдвиги в "длине контекста", под которым подразумевают "...такой объем текста оригинала, которому можно указать притязающий на художественную эквивалентность объем текста в переводе... "длина контекста" может быть очень различной - словом, синтагмой, фразой, стихом, строфой, абзацем и даже целым произведением. Чем меньше длина контекста, тем "буквалистич-нее"...перевод" [4, 45-46]1.

По-видимому, допустимо считать, что наряду с длиной контекста существует и глубина контекста: конгруэнтность вербо-смысловых и когитивно-когнитивных связей, свидетельствующих о мере цельности художественного коммуниката и о его специфической ментальной конфигурации. Чем больше глубина контекста, чем он ментально кон-фигуративнее — тем меньше поддается переводческой трансплантации.

Как это ни парадоксально, но самые глубокие контексты являются периферийными: "...наиболее "горячими" точками семообразовательных процессов являются границы семиосферы. Понятие границы двусмысленно. С одной стороны, она разделяет, с другой - соединяет. Она всегда граница с чем-то и, следовательно, одновременно принадлежит обеим пограничным культурам, обеим взимопроникаю-щим семиосферам. Граница би -и поли-лингвистична. Граница - механизм перевода текстов чужой семиотики на язык "нашей", место трансформации "внешнего" во "внутреннее", это фильтрующая мембрана, которая трансформирует чужие тексты настолько, чтобы они вписывались во внутреннюю семиотику семиосферы, оставаясь, однако, инородными" [9, 183] 3.

2 На мой взгляд граница/периферия — это и ло-кус/фрагмент когиосферы икогниосферы. Для каждого такого локуса характерна своя семиотическая (когио-когнитивная) агрессия, позволяющая расширить сферу своего пребывания. Деформации в целостности / ментальной конфигурации переводного художественного коммуниката являются свидетельством его сопротивления чужой конгруэнтности и степени ее ассимиляции). В инородном, привносимом переводом, "...получает свой голос невыговариваемое..." [18, 249] а, точнее говоря, недоговариваемое, что не может не восприниматься как нарушение правил художественного общения, коммуникативно-поведенческий сбой в сфере допускаемых ментальных поступков. Иными словами, соотношение проговариваемого и недоговариваемого в переводном тексте является показателем успешности освоения чужой когио- и ког-ниосферы.

3 Особенно сложно выглядит это соотношение в поэтических текстах, подталкивая к тому, чтобы считать их непереводимыми или переводимыми условно. Что, например, недоговорил Л. Губанов в следующем четверостишии: "Сегодня посох бредил постным, // и, отряхая яблонь сплин, // твои глаза настали поздно, // а губы вовсе не взошли?" [5, 300].

Вне всякого сомнения помехой к усвоению чужой когио- и когниосферы является тот факт, что "...наиболее нас удовлетворяющие художники слова, Шекспиры и Гейне, это как раз те, которые умеют подогнать или приладить свою глубочайшую интуицию под естественное звучание обыденной речи. В их творчестве отсутствует впечатление напряженности. Их индивидуальная интуиция представляется законченным синтезом абсолютного искусства интуиции и индивидуализированного искусства, присущего языковому средству выражения. Читая, например, Гейне, мы впадаем в иллюзию, что весь мир говорит по-немецки. Материал "исчезает" [15, 198]. Исчезает именно потому, что он в высшей степени ограничен, существует как совокупность "мягких" (сугубо индивидуальных) коммуникативных знаков, стремящихся быть сложноорганизо-ванной единичностью/уникальностью, чья структура соответствует правилам "местного" лингвокультурального "отелевече-вания" [см. по этому поводу: 7, 62-64, 70, 74]. Показательно также, что, по мнению М.К. Мамардашвили, "не в коммуникации, в "телесном" emdeddment символически ["располагается" - Ю.С.] артикулированное знание о поведении мира (отличное от определяемых и коммуницируемых значений, являющихся их условием и порождающей основой, "незнаемо знаемой") и неотделимое от языковой конструкции, или, вернее, "языка тела" (хотя и отделимое от субъекта). Общение ...конструирование себя им, а не понимание друг друга. "Не существует отдельно от тела" - означает, что в том числе и в языковых правилах и нормах. Существование этого как топоса, места общения, конституирующего общающихся, и порождает иллюзию, что средства коммуникации сообщают о самих себе, содержат себя, а не о чем-нибудь другом вне их" [10, 86-S7]4.

Соглашаясь в целом с этими утверждениями М.К. Мамардашвили, все-таки уточним некоторые его положения. Если "язык тела" неотделим от субъекта X, то он также неотделим и от субъектов Y и Z, вынужденных соглашаться с универсальными вербальными правилами и нормами, предписанными всем троим. Тем самым, конструируя себя/нечто отдельное, они конструируют, тем самым, и нечто общее/себя в других. Именно это и конституирует. Но что же конституирует переводчика? По-видимому, он конструирует не себя/не нечто отдельное (хотя противоположные случаи тоже бы-

3. Учитывая вышесказанное, попытаемся установить, какова же фактура предложенной в "Записках" переводческой трансплантации, вызывающей впечатление ее внутреннего неравновесия.

Во-первых, излишне инородными/квазисигнализирующими о культуральной специфике (ибо она вполне может быть натурализована) являются единицы -меронимы типа: "...поймал огромную змею длиной в несколько чжанов" (с. 46), "...достаньте кувшин очищенного вина и один цзинь мяса" (с. 60), "...углубившись в землю на восемь чи...", "...захоронили в двадцати ли от городской стены" (с. 62), "...в нескольких десятков бу от входных ворот..." (с. 63), "...взял три доу мелкой фасоли..." (с. 63), "...когда растолкут зерна один дань, получат три доу отборного риса..." (с. 66), "...закопано в восточной части дома на один чжан от стены и на девять чи от поверхности" (с. 68), "...изрыгнула не менее доу черной крови", "и так проделано было до пятидесяти ли" (с. 69), "...держа в двух-трех цунях от отверстия язвы", "...настоящая змея, длиной не более трех чи...", "пусть возьмет...три шэна и все выпьет" (с. 70) (см., например, также с. 92, 119, 122-123, 131, 197).

Таковыми же являются, на мой взгляд, и весьма обильно представленные в переводе хрононимы типа: "В день чень первой декады первой луны выходили на берег пруда...", в день сы первой декады третьей луны играли на музыкальных инструментах" (с. 50), "в день мао на юг от места, где косят пшеницу...", "в час чэнь передали, что у Э заболело сердце, в час сы - что Э при смерти..." (с. 209). Видимо, понимая, что эти фрагменты когнитивно непрозрачны, переводчик "Записок" пытается создать иллюзию исчезновения материала за счет комментирования, но почему-то выборочного: "Чэнь - восточная часть лунной орбиты, переносно - Луна" (с. 366) (поясняется следующий фрагмент: "Согласно "Небесным светилам", планета Чэнь является Лошадиной звездой" (с. 184)), "Чэнь - время от семи до девяти часов утра" (с. 366)", сы - время от 9 до 11 часов дня" (с. 337). Как истолковывать "день чэнь", "день сы" и "день мао" - остается неясным, но все-таки попробуем разобраться со смыслом хотя бы первого словосочетания. В "Большом китайско-русском словаре" лексема чэнь поясняется следующим образом: "...1) чэнь...знак Дракона; 5-ый...; 2) год Дракона...; 3) третий месяц (по лунному календарю); май (по солнечному); время от 7 до 9 часов утра; 5) Весы..." (Большой китайско-русский словарь, 1984, с. 855, № 9669). Таким образом, оказывается, что "день чэнь" можно было бы перевести - с учетом контекста -как день Дракона или день Весов. И такие варианты стилистически и содержательно выигрышны. Не исключен и вариант "в день пятый"5.

Вряд ли можно признать удовлетворительным решением сохранение в переводе таких экзотизмов, как чжан, цзинь, дань, доу, чи, ли, бу, пунь, шэн, а также их истолкование: "чжан - мера длины, несколько более трех метров..."(с. 360), "цзинь - мера веса, ок. 0,5 кг." (с. 353), "дань - мера объема в десять доу (около 103 л.)" (с. 312), "доу - китайская мера объема, несколько более 10 л." (с. 314), "чи - мера длины, несколько более 30 см. (10 цуней)" (с. 365), "ли - мера длины, ок. 5 км." (с. 322) (но ср.: "Ланьянынань - гора в 100 ли (50 км.) к югу от уездного центра..." (там же), "бу - древнекитайская мера длины в два шага, ок. 1,5 м." (с. 303), "цунь - мера длины, несколько более 3 см." (с. 358), ср. также и такое антипрецизионное истолкование: " Цянь - мелкая китайская медная монета" (с. 359), "шэн -мера объема, 1/10 доу, несколько больше литра" (с. 370).

1 2

Похожие работы: